Довольно странно говорить про мужское здоровье с человеком, который выпускает продукт, считающийся, мягко скажем, не самым здоровым
Это огромное заблуждение, стопроцентный миф. Тем более удивительный, когда полстраны страдает дистрофией, когда призывники идут в армию, не имея сил подтянуться или отжаться, потому что реально просто недоедают. Какая-то группка людей формирует проблему, хотя на самом деле за МКАДом такой проблемы не существует. В Сибири вам никто не скажет, что сало, например, это не ЗОЖ. Мне там говорят: «Вадим, почему ваша колбаса недостаточно жирная?». Я часто бываю на селе — поверьте, ни во Владимирской области, ни в Суздале тема ЗОЖ никому не интересна. Она важна для какой-то группы девчонок, которые не вылезают из спортзала.
А вы ходите в спортзал?
Хожу, у нас недалеко новый центр построили, там хороший зал. Но я не фанат этого дела, только кардионагрузки — бег, гребля на тренажерах, еще пара упражнений, и все.
Занимаетесь в одиночку или с тренером?
Мне не нужен тренер, я сам в состоянии понять, что мне надо. Прихожу, километров пять просто бегу. Скорость – десять, десять с половиной. Скучновато, конечно, бежишь и думаешь про бизнес: «трачу тут время вместо того, чтобы заниматься насущными проблемами». Пробежал, пошел отжиматься: три подхода раз по двадцать. Планочку подержал пару минут — раз, потом второй. Потом гребной тренажер, километров пять — тоже хорошая штука.
С весами работаете?
Только со штангой: грудной жим практически без весов, без напряга. У меня от больших весов давление сразу начинает в голову бить, поэтому я просто грудь прокачиваю чуть-чуть. Потом на тренажеры, пару упражнений. Потом бассейн, и все, больше ничего вообще не надо.
Регулярно?
Нет, совсем нерегулярно. На той неделе был, сегодня хотел пойти… Думаю, раз в неделю.
Что заставляет все-таки бросить важные дела и пойти в зал?
Желание сохранить форму: мне уже, все-таки, 45. В юности — ешь, что хочешь, пей, что хочешь, а сейчас возраст дает о себе знать. Поэтому, конечно, кардионагрузки очень нужны.
С каким ощущением выходите из спортзала?
Главное — чувство исполненного долга. Ну и в целом хорошее расположение духа, легкая мышечная боль, общее ощущение того, что ты в нормальной форме.
Как питаетесь?
Ограничиваю себя в еде последние, наверное, лет пять. Главный принцип – не есть много, особенно углеводы, сахар. Но мне это не очень сложно, я не сладкоежка. Зато дико люблю мясо. Сосиски могу есть… ну очень много. Стейки обожаю. Индейку люблю – просто филе, нарезал пару кусков, кинул на сковородку, и сразу белка добавил себе, протеинов хороших. Но в принципе ни на каких диетах никогда не сидел. Конечно, к 45 годам накапливаешь лишнее: нет-нет да и заметишь, что рубашка стала обтягивать — это, конечно, подталкивает в сторону спортзала.
Джоггинг, ходьба?
Ходьба — это в Суздале, там у меня дом. Ходил пешком по тридцать километров. С другом — Ермолай Солженицын — уже лет пять мы вместе ходим. Но это не спорт, а скорее просто ходьба с разговорами. Еще в Суздале часто встаю на лыжи.
Беговые или горные?
Беговые. Горные не люблю, уж очень много возни: выбраться на склон, башмаки эти тягать, ждать подъемника… Хотя спуск, конечно, приятное ощущение. Но с точки зрения ощущений мне ближе мотокросс. Все работает и ноги, и голова, и руки, и грудь, ты серьезно нагружен — если на трассе, конечно.
Нагрузка в мотокроссе довольно статичная, нет?
Совсем нет! Вы же не сидите, вы стоите, у вас все пружинит, работает. Руки, если трасса сложная, сразу забиваются. Ноги держат баланс: посадка низкая, посадка высокая, если проходишь какие-то повороты — посадку надо менять, вперед на руль уходить. А прыжки! Это вообще колоссальная нагрузка: надо распрямляться, потом амортизировать. Плюс ориентация: никогда не смотришь под ноги, всегда считываешь информацию метров на 40 вперед. Потом падение – это вообще мегаопыт. Хотя я сейчас подумал – одеваться там не проще, чем для горных лыж: щитки эти, защита вся… но это мне просто больше нравится.
До Суздаля за сколько доезжаете?
Я езжу на поезде, техника вся там стоит. Или вы имеете в виду на гражданском мотоцикле? Часа два, еду спокойно, не гоню. Часто съезжаю с трассы, люблю остановиться в поле, посидеть, подышать… Дорога сама по себе нравится, ощущение движения, когда добавляешь газа и никому не мешаешь. Мне очень важно никому не доставлять дискомфорта. Мои мотоциклы все либо городские, либо «эндуро», не эти вот… бензопилы. Спорт, мотокросс дает определенную культуру вождения: мотоспортсмены никогда себя не ведут на дорогах по-хамски.
В спорте любите достигать показателей, ставите себе какие-то цифровые планки?
Нет, это неинтересно. Есть люди, которые триатлоном занимаются, «айрон мэны» — для меня в этом много лишнего, инвестиция в достижения, которые в принципе не нужны — я же не спортсмен, мне не важно быть первым номером. За определенной границей спорт требует таких временных затрат, которых мне на него жалко. Для того, чтобы в форме себя поддерживаешь, ОФП — выше крыши. Это главное, чем я занимался с юности — общефизическая подготовка.
В Суворовском?
И в Суворовском, и в высшем военном училище, и в армии. Я ведь жил на Дальнем Востоке, в «военной» местности, так что и в школе, и в лагерях много времени проводил с военными. Сосед по дому, отец моего друга, был командиром спецназа. Он нас постоянно брал с собой: мы могли с солдатами потренироваться, прыгали с вышек, ходили по навесным мостам, прямо такой детский спецназ. Потом я пытался боксом заниматься, но бросил.
Почему?
Конкретно — потому что в спарринге мне достался однажды кандидат в мастера спорта. И он меня ударил в нос, очень сильно. Настолько, что я подумал: «Господи, ну почему? А если ударят куда-нибудь в мозг?». Потом на самбо ходил — считал, что это такой… более интеллектуальный вид спорта. Хотя и в боксе думать надо, безусловно, но тогда, в 11 лет я думал, что надо просто иметь крепкий нос и сильно бить. Бить первым и посильнее — вот что мне казалось главным в жизни. Больше старался себя смелости научить, чем искусству боя. Потом, уже в Суворовском училище, были занятия рукопашным боем, а до Суворовского довелось попасть еще в кружок ЮДПД.
Юная добровольная пожарная дружина?
Да, это жутко интересный вид спорта. Штурмовая лестница, эстафета — там достаточно атлетические дисциплины, нужна серьезная подготовка. Скажем, лазание на скорость на пятый этаж, когда лестницу сам себе поднимаешь, выше и выше: у нее такие зубья, ты ее в окно вставляешь, лезешь, садишься на подоконник, цепляешь за следующий этаж, опять лезешь. Дико интересно и страшно, такое преодоление себя. В армии я тоже участвовал в соревнованиях по пожарному прикладному спорту.
А почему вы летному училищу предпочли военно-политическое?
Поступил в Донецкое из чисто, так сказать, меркантильных соображений. Мне сказали, что летчики плохо растут в армии, ну, в служебном смысле, в званиях. Танки еще куда ни шло, артиллерия уже нормально, но сложно. А вот общевойсковиков — их берут, они продвигаются, становятся генералами.
Вам это было важно?
Ну конечно, я же был честолюбивый молодой человек. Потом началась перестройка и все стало неважно на десять лет. Сейчас опять стало важно: к примеру, сегодня меня, — по просьбе начальника Академии генерального штаба, — помощник министра обороны пригласил на встречу в рамках диалога армии и общества. То есть они считают, что посредством меня можно донести какие-то важные мысли.
Вы для них ассоциируетесь с армией?
Конечно. Я и сам чувствую неразрывную связь с армейским сообществом. Вот сейчас думаю про Сирию. Господи, как бы я мог бы нашим ребятам помочь, воевал бы с ними… Здоровье вполне позволяет. Хотя сейчас меня больше интересует тренировка ума. Тренирую его так же, как раньше тело.
На истфаке?
На истфаке МГУ, да. Ум для меня приоритетней: я истфаку посвящаю гораздо больше времени, чем спортзалу — минимум четыре дня в неделю. Поступил в общем потоке, в магистратуру. Сдаю зачеты, экзамены и уверен – эта нагрузка стоит того. Мне важно сохранить здоровый рассудок, интеллектуально подгружаться, разбираться в кино, в книгах, в проблемах современности. Исторические темы меня всегда интересовали, а с обучением на истфаке стали волновать еще больше. Волнует, что кто-то незаслуженно воспет, а кого-то история забыла, хотя он бы мог быть для нас хорошим примером. Да и в целом память историческая нам нужна — нам всем как общности людей, живущих на этой территории.
Вы всегда подчеркиваете, что вас с этой, как вы ее называете, «территорией» очень много связывает.
Да, я чувствую себя русским человеком до конца. Это совершенно полное ощущение.
В чем конкретно оно выражается?
В том, что я за границей чувствую себя русским. Мне нравится бывать где-нибудь во Франции, в Италии, нравятся люди, нравится их культура. Но я — носитель другой культуры, и безумно этому рад. У меня нет в этом смысле никакого пораженчества. Они —такие, я — другой.
Как бы вы сформулировали ключевую разницу?
Мы — суровые северные люди. Мы паназиаты, в нас очень много и азиатского, и европейского, а в них — чего-то одного. Такая смесь — залог нашей молодости как нации, залог нашей изворотливости жизненной. Это, наверное, и часть наших проблем, но ничего страшного — все впереди, мы молодая нация, у нас много возможностей. Плюс — страна очень богатая, есть что строить. В Европе же все построено! Я вот путешествую там, смотрю: господи, инженерам делать нечего, архитекторам тоже – может, одно строение какое-то выпадет на жизнь интересное. А здесь строй – не хочу.
Похоже, пока не очень хотят.
Почему? У меня вот нет ощущения, что кто-то нам обязан что-то сделать. Я научился не обобщать. Наверное, в силу того, что я управляю компанией, заводами, у меня реальный бизнес – это вам не инвестиционный фонд, где деньги отдал и ждешь прибыли. У меня стройки, колхозы, молочные фермы, животные, люди. Я очень хорошо понимаю, что за всем этим стоит.
Легко управлять паназиатами?
Выбирать не приходится. Управлять европейцами мне было бы гораздо сложнее — я все-таки здесь родился, здесь и пригодился. Наши российские расстояния, к примеру, действуют, может быть, негативно, но в них есть и большой плюс. Вот у меня ферма большая в Красноярском крае. Большие степи, суровые ветра, большие морозы… И то, как люди там справляются с жизненными условиями – это невероятно. Мы с вами про спорт говорим, так вот, это чистой воды экстремальный спорт.
Или выживание?
Почему выживание? Для них это полноценная жизнь, они ж не жили никогда по-другому, где-нибудь там… под солнцем Сицилии. И это очень ответственные люди. Они рано встают, выходят в поле. Они знают, что у них короткое лето, поэтому все надо делать быстро. А потом будет долгая снежная зима, они тоже готовятся. Техника на морозе работать должна, а она ломается, и вот они о ней ежедневно заботятся. У нас там большая молочная ферма, пять тысяч коров, представьте! И я вижу, как с моим появлением, с появлением моей компании это село, Бражное, буквально ожило. Это не разговоры, это ты сам берешь и делаешь. Ты начал туда вкладываться, потом ты деньги не вынимаешь, не перегоняешь, а вкладываешь в то же село. Потом видишь: дети в школу пошли, компьютеры купили, учителя нормальные, врачи — все потому, что появилась экономика какая-то. Кто-то начал тем же мотокроссом заниматься, еще каким-то спортом, бегать по утрам — появляется возможность жить нормальной жизнью. Смотришь, и думаешь – может, еще в одном селе что-то начать? Для меня это тоже спорт, и вот тут мне гораздо важнее результаты. Активно вкладываешься — видишь отдачу. И эта отдача не для тебя лично, она для людей. Я от этого получаю жуткое удовольствие.
Почему тогда вы не пошли в губернаторы – был же шанс? Могли бы менять жизнь большого количества людей к лучшему.
Пришлось бы выбирать: или ты в политике, или ты в бизнесе. Я пока выбрал свое дело и принес, думаю, гораздо большую пользу. Построил несколько ферм крупных, завод в Дмитрове отстроил, в Красноярске — серьезно расширил. Компания моя за последние пять-шесть лет выросла как минимум в два раза.
Но амбиции политические есть?
Да, они у меня в какой-то степени сохраняются. Но я считаю, что в политику надо приходить с багажом, с какой-то… выполненностью, что ли. Когда приходят в 25-27 лет — это комично. Ты ничего не сделал своими руками, а значит, не понимаешь природу вещей. Люди должны сначала себя в чем-то реальном проявить. И оппозиционерам, мне кажется, не помешало бы иметь какой-то мощный бэкграунд. Если ты адвокат, будь адвокат выдающийся: скажем, ты защищал Веру Засулич, или Ивана Петровича, Ивана Ивановича — каких-то значимых людей.
То есть вы связываете нынешнее состояние оппозиционного движения с отсутствием у его лидеров практических достижений?
Безусловно, безусловно. Многим из них нечего предъявить, кроме, скажем, умения хорошо копаться в интернете и находить скандалы. То есть с одной стороны кажется, что вроде бы он какой-то справедливой работой занимается, С другой – мне трудно понять человека, который ничего в принципе в жизни-то и не делал.
Вы говорите о Навальном?
В данном случае — да. Сложно ему поверить, понимаете, очень сложно. Люди же — они не глупые. Если бы он был, не знаю, прокурором каким-то, да, там, Дель Понте местным – вот это было бы неплохо. Но, похоже, у человека нет интереса большого к такой работе. Не хочу его критиковать, но в целом это очень похоже на то, как Достоевский в «Бесах» описывает: вроде бы, так и надо, вроде справедливость где-то рядом должна быть, но ухватиться не за что. Вот у меня знакомый Андрей Коркунов – он в политике, но у него есть заводы, там работают люди, банк у него есть, в общем, что-то делает человек – с ним все понятно. Есть еще друг Женя Демин, у него компания выпускает зубную пасту. Я уже лет десять захожу в аптеки – вот, лежит его паста на полке. Тоже ясно, что человек делает. У меня есть коровы, вот они — мычат, рожают телят, дают молоко. Тоже все понятно. А с этими — непонятно. И, конечно, в этом самый большой разрыв.
Разрыв между кем?
Между властью и вот такого типа общественностью, которая имеет возможность жить неплохо, но не понимает при этом власть. Власть же должна, к сожалению, решать каждодневно проблемы, на их взгляд — довольно примитивные. И зачастую делает это не так как им хотелось бы – могла бы справляться побыстрее и получше. «Вот я же был в Европе, хочу, чтобы было как там. Только сразу: раз! — и как там». Вот только для этого надо работать, руками. Неважно – строить заводы, или снимать кино, как Федя Бондарчук. Если ты создал свое дело, пусть маленькое, если содержишь пятерых людей, а уж тем более десять, сто, тысячу — то, наверное, ты можешь что-то и большее предложить. Если же ты ничего в принципе не создал… Когда я увлекался политикой, я не понимал, что в нее идут люди вот такого типа. Я не говорю о Навальном — Алексей не самый глупый, наверное, человек. Говорю о том, что в целом качество людей, которые хотят заниматься политикой, оно как бы достаточно такое… обсуждаемое.
Многие ли в вашей партии готовы так, как вы, свою деятельность соотносить с историей, учиться политике на исторических примерах?
В сравнении с другими партиями таких людей в ней критически больше. Но массовость «Единой России», — мне кажется, я сейчас выскажу ключевую свою мысль, — убедительно отражает общество российское, она — его срез. Она такая, какие мы: есть гениальные, есть достаточно заурядные. А как ей стать лучше – вопрос о том, как нам стать лучше. И ответ у меня один: работать, делать свое дело.
В опросе о самом значимом событии прошлого года вы назвали запуск ракет с российской подводной лодки для обстрела Сирии.
Да. Запуск ракет, который ознаменовал участие России в войне с ИГИЛ.
Почему это событие вам кажется важным?
Потому что в такие моменты Россия начинает играть свою роль как большая нация. Это означает, что мы в состоянии, — мне так кажется, — выполнять сложные миссии в мировом масштабе. Значит, страна достигла такого уровня. Вспомните 90-е годы, когда мы не могли справиться даже с локальными проблемами: не могли солдат обуть, одеть, техника не заводилась, вся была разворована, разукомплектована… это же кошмар! Что это означало для страны? Что она в рискованном положении. Состояние армии — важный индикатор странового суверенитета. Если есть армия, которая в состоянии обеспечить своей стране суверенитет…
Или разобраться с суверенитетом другой страны, как в случае с Украиной…
А я считаю, что мы в этом случае подтвердили свой суверенитет, в который никто не вправе вмешиваться. Подтягивание НАТО к нашим границам — это же прямой вызов! Многие, к сожалению, этого не понимают. А я дружу с военными и у меня есть полное понимание всего, до деталей. И с Крымом то же самое, однозначно. Я-то считаю, что вызовы были гораздо раньше – Киргизия, к примеру. Тогда мы проявили малодушие, с одной стороны. С другой — у нас и ресурсов не было, армия была не в состоянии выполнять такие задачи. А сегодня мы показываем, что не потерпим американцев у своих границ. Не потерпим, и все! Иначе это будет означать, что мы свою безопасность потеряли. Долет, дострел до Москвы это минута. Минута — и ракета здесь, понимаете?
Вы считаете эту угрозу реальной?
Конечно! Ну почему мы не ставим свои ракеты где-нибудь в Мексике? Когда Россия разместила свои ракеты, по-моему, на Камчатке, или обновила дальность ракет, тут же американцы сказали «это угроза нашему суверенитету» — масса протестов, Японию подключили… Ну где Камчатка, а где Америка?! Извините. Это наша земля, наша территория — что хотим, то и делаем. Мы же не спрашиваем, какого хрена вы делаете в Сирии, в Ливии, в Ираке. Ведь еще до того, как мы были в Сирии, американцы находились уже в Латвии, в Польше, в Румынии, в Болгарии, так? Южная Корея – Пусан, там мощная база стоит с флотом, до Владивостока знаете сколько? Всего ничего!
Нас окружает враг?
Да! И мы должны задать вопрос: для чего, вот для чего вы нас берете в кольцо? Если все безопасно, если нет никаких проблем, для чего вы ракеты все время к нам подтягиваете?
Еще важная вещь — баланс вооружений: если он рушится, то страну не воспринимают как игрока. Говорят «ну, с этими покончено, их оборона дырявая, их наступательное вооружение не в состоянии обеспечить паритет, у них нет оружия пятого поколения, они клоуны, воевать не могут, значит — мы доминируем».
Такого мы, понятно, допустить не можем.
А может, допустим? Чего там! «Ну будет там стоять пара аэродромов американских под Донецком, ну и что». «Да ладно, какой там Черноморский флот, разберемся – валяйте, ставьте!» Так, что ли? Я не понимаю. Точнее, я все понимаю. Я много думал: Крым, Донецк — где мое место во всей этой истории? И понял, что я полностью на стороне государства, однозначно. Не потому, что у меня армейское прошлое, нет — это простое понимание системы. Вот мне пластинку подарили с выступлениями Путина. Я не со всем согласен, многое, мне кажется, стоило бы быстрее улучшать. Самое главное это коррупция, конечно — мне непонятно, почему у нее такие масштабы. А с другой стороны – это наша суть. Вот у меня здесь работают люди, и я понимаю, что это их суть.
Вы говорили про особый менталитет – его суть в этом выражается, в коррупции?
Это суть человека русского, да, он такой. Вроде делает все нормально, честно, но стоит снять какие-то скрепы – все начинает рушиться, вжик! — и чистое поле. Я думал: господи, ну почему так? Потом понял: потому что история страны нестабильная, здесь не было никогда устойчивого горизонта — он только появлялся, и тут же рушился. Вот XIX век — стабильный горизонт: великие реформы, контрреформы, опять реформы. Но не выстояли, потому что была потеряна связь между армией, обществом и интеллигенцией, то есть передовой общественностью.
Продлись тот золотой век еще лет на сто…
Да, мы были бы современной нацией в нашем с вами понимании.
Давайте вернемся к спорту. Вы же за «Ливерпуль» болеете?
Поддерживаю, да, но без фанатизма. Мне просто импонирует команда, их настрой. Считаю, что это команда мечты, я бы брал ее за эталон. Почему? Имея ограниченные ресурсы в сравнении со своими визави, она добивается хороших показателей, задает какую-то планку. И все держится на духе, на отношениях.
Совершенно очевидно, что вы экстраполируете восприятие этой команды на свой бизнес.
Всегда, всегда! Я часто привожу «Ливерпуль» здесь, в компании, в качестве примера. Говорю об ограниченности ресурсов, о роли тренера, капитана, игроков. О том, что сама команда предъявляет высокие требования к тому, как человек себя ведет в обыденной жизни. Ты не имеешь права по кабакам шляться, пьяным показываться. Если что-то совершил – должен покаяться перед людьми, просто выйти и сказать: «Я это сделал сам, меня не заставили, не влили в меня там что-то» — и только тогда получаешь одобрение или порицание общественное. Это очень простой пример того, к чему в ближайшее время мне и моей команде надо стремиться. Очень сложно, ну очень. Но и жутко интересно.
Похоже, вам вообще интересно жить. Мы заканчиваем разговор, проводя параллель между вашей жизнью и спортом.
И в спорте, и в жизни я верю только в личный труд, личный вклад в успех команды. Ведь бизнес — абсолютно командная игра, и страна — тоже твоя большая команда. Поэтому нужно понимание правил командной игры: если мы выбрали президента, это наш президент. Уйдет – будем его критиковать, но сейчас мы с ним, и мы должны побеждать. Есть игра, в ней играем мы и играют другие страны. Так вот: я на этой, на нашей стороне.
***
Интервью опубликовано в журнале Men’s Health
февраль, 2017 г
